Написать сообщениеОдноклассники


Опрос

В какой день лучше выход газеты "Время и мы"
результаты

Великая Победа!

Такая непростая судьба

1.09.2017 г. 

 

В 90-летний юбилей труженицу тыла А.М. Токареву из с. Роговое поздравили, вручили послание Президента РФ, преподнесли цветы и подарки глава Куськинского сельсовета А.В. Трунов, главный бухгалтер муниципалитета М.А. Чупахин и главный специалист-эксперт управления социальной защиты населения администрации района Н.В. Павлова. 

Вахта Памяти-2017

29.08.2017 г.

 

 Пятеро членов поискового отряда «Гвардеец» Пузачинской средней общеобразовательной школы участвовали в Вахте Памяти-2017. Раскопки шли на территории организованного в период фашистской оккупации лагеря военнопленных «STALAG-308 1Х Е» (г.Курск). По окончании Вахты были предали земле останки 62 советских воинов, умерших и замученных в фашистских застенках, обнаруженных при раскопках. Захоронение со всеми армейскими почестями состоялось на мемориале областного центра.

Для пузачинцев это была уже 14 Вахта Памяти. О том, как она прошла, рассказали Александр Тарасов и Даниил Переверзев, впервые включившиеся в поисковую работу.

От Курской дуги до Берлина

10.08.2017 г.

 В числе первых В.Г. Черемисин получил повестку на фронт. Из Мантуровского военкомата призывника отмобилизовали в Щигры, где формировалась 283 стрелковая дивизия 3-ей Армии.

О том, как сложилась фронтовая судьба нашего земляка, воевавшего на Курской дуге и дошедшего до Берлина, рассказал его сын Василий Васильевич.

 

Над памятью годы не властны...

Отшумел самый главный праздник нашей страны — День Победы. В Мантуровском районе многие праздничные мероприятия были приурочены к памятной дате.

9 мая состоялось торжественное шествие «Бессмертного полка», колонна которого двигалась по улицам Мантурово. Люди держали в руках портреты своих отцов, дедов, прадедов, родственников, которые в далекие сороковые потом и кровью добывали Великую Победу.

«Бессмертный полк» возглавляло Знамя Победы, флаги Российской Федерации, и Мантуровского района. Ветер колыхал огромное полотнище георгиевской ленты. Школьники с гордостью несли гирлянду славы.

Процессия остановилась у памятника воину-освободителю в школьном парке, где был организован торжественный митинг.

С праздником мантуровцев поздравили глава района С.Н. Бочаров, глава Мантуровского сельсовета А.Л. Чернов, председатель районного Совета ветеранов войны и труда и правоохранительных органов Н.М. Лашин, военный комиссар Мантуровского района А.Н. Черепухин, почетная жительница района, труженица тыла Г.Г. Мищенко.

Настоятель Никольского храма с. Мантурово протоиерей Андрей Еськов отслужил литию по погибшим в годы Великой Отечественной войны.

Почетные гости района - Казанковы Рудольф Тимофеевич и Сергей Рудольфофич из Тверской области приехали на могилу своего отца и деда, воевавшего в составе 96-й Шуменской танковой дивизии им. Челябинского Комсомола и погибшего на нашей земле.

Собравшиеся почтили минутой молчания память воинов, павших в боях за свободу и независимость Родины, возложили гирлянду славы, венки и цветы к вечному огню и подножию памятника.

По традиции торжественный митинг состоялся на развилку трех дорог - у памятника легендарной тридцатьчетверке, где собравшихся пузачинцев и гостей приветствовал глава Куськинского сельсовета А.А. Трунов.

Вместе с главой района С.Н. Бочаровым собравшихся поздравили председатель Мантуровского районного суда В.А. Лукьянчиков, прокурор Мантуровского района И.П. Гуршумов, начальник ОМВД России по Мантуровскому району Д.Г. Бороздняк, житель с. Останино В.И. Ширин, директор Пузачинской средней школы В.Г. Дорохов.

Иерей Василий Яковенко отслужил литию по павшим воинам. В благодарность их подвигу прошла минута молчания, были возложены гирлянда славы, цветы и венки.

Праздничные мероприятия в Мантурово продолжились вечером, на площади у самолета, где всех жителей и гостей села ждал солдатский привал, и каждый желающий мог отведать вкусной гречневой каши и согреться горячим чаем, послушать песни военных лет.

Кроме того, был подготовлен содержательный концерт, посвященный 72-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне. Свои музыкальные номера для зрителей исполнили школьники и полюбившиеся местные артисты Татьяна Борзенкова, Сергей Богатырев, Ирина Щелокова, Владимир Третьяков и другие. Никого не оставили равнодушными прекрасно поставленные хореографические композиции танцевальных групп «Беатрисс» (руководитель Ю.Горбенко), детской школы искусств (Е.Толмачева), «Динамика» (И. Щелокова), «Тандем» (Е. Горбенко).

Глава Мантуровского района С.Н. Бочаров еще раз поздравил земляков с праздником, вручил благодарственные грамоты и кубок мантуровским футболистам за победу в международном юношеском турнире.

Праздничный вечер завершился ярким салютом, который прогремел в небе под восторженные возгласы собравшихся.

(12.05.2017 г.)

 

В областном Доме журналиста подвели итоги регионального конкурса имени Константина Воробьева

В 17-й раз накануне Дня Победы Союз журналистов Курской области и компания «Металлоинвест» награждают лучших журналистов за материалы на военно-патриотическую тему. Приветствуя победителей, председатель Союза журналистов Курской области Александр Щигленко, начальник управления корпоративных коммуникаций Михайловского ГОКа Ольга Харланова отметили важность работы, которую ведут курские журналисты по сохранению памяти о Великой Отечественной войне, поблагодарили их за труд и раскрытие темы, которая с годами приобретает все большую актуальность.

В 2017 году в конкурсе участвовали 54 автора, которые прислали более 100 материалов.

Лауреатами конкурса стали

Бобрышева Елена Ивановна (за публикацию «Женские лица войны» в газете «Маяк» Горшеченского района); 

Борякина Елена Владимировна (за публикацию «Здравствуй, дед! Я привезла к тебе правнука» в газете «Время и мы» Мантуровского района);

Ворович Борис Ильич (за публикацию «Я – дитя войны» в газете «Районные будни» Рыльского района);

Гладилина Наталья Викторовна (за публикацию «От Курской дуги до Кенигсберга» в газете «Сельская новь» Курского района);

Гладушина Екатерина Тарасовна (за публикацию «Герой «Малой Брестской крепости» в газете «Железногорские новости»);

Губарева Ирина Евгеньевна (за программу «Честь имею!» в эфире ТРК «Сейм»);

Данилова Виктория Александровна (за публикацию «В раскопе черный медальон…» в газете «Знамя победы» Поныровского района);

Друговская Александра Юрьевна (за публикацию «За честь Андреевского флага» в газете «Курск»);

Ермолина Алла Владимировна (за спецрепортаж из Минска «Международный форум победителей» в эфире ГТРК «Курск»);

Жидких Вячеслав Степанович (за публикацию «Герой черноморских глубин» в газете «Курская правда»);

Колганова Анна Николаевна (за публикацию «Отправляясь на войну, мы не думали, что она так затянется» в газете «Комсомольская правда. Черноземье»);

Костикова Оксана Евгеньевна (за публикацию «Вода нам, как земля, экипаж – одна семья» в газете «Фатежские будни»);

Крюков Виктор Васильевич (за публикацию «Вспомнить всех…» в газете «Городские известия»);

Лунева Ольга Юрьевна (за публикацию «Их оставалось только двое…» в газете «Железногорские новости»);

Маслова Елена Александровна (за публикацию «Кузница защитников Родины» в газете «Районный вестник» Щигровского района);

Михин Петр Алексеевич (за публикацию «А кто командовал ротами на войне» в газете «Курская правда»);

Моргунов Юрий Александрович (за публикацию «Годы счастья» в газете «Курская правда»);

Муханов Юрий Петрович (за публикацию «Франтирер из Мормали» в газете «Курск»);

Приходько Василий Михайлович (за публикацию «Сохраним память о войне в сердцах потомков!» в газете «Районные вести» г. Суджи);

Рыжков Павел Александрович (за публикацию «Огненный выпуск» в газете «Ветеран»);

Рязанцева Ангелина Евгеньевна (за программу «Память священна» в эфире ТРК «Сейм»);

Сазонов Владимир Алексеевич (за публикацию «Родина у нас на всех одна…» в газете «Районный вестник» Щигровского района);

Ткачева Нина Михайловна (за публикацию «Непобежденный» в газете «Медвенские новости»);

Фурман Наталья Юрьевна (за цикл радиопередач: «Живые свидетели», «Подвиг твой бессмертен», «Дорогами Победы», «Новая жизнь Поля» в эфире ГТРК «Курск»);

Шуманова Людмила Михайловна (за публикацию «По следам фронтовых походов» в газете «Районные будни» Рыльского района).

Благодарят за работу социального учреждения «Ветеран»

На имя губернатора Курской области Александра Михайлова пришло письмо от ветеранов Великой Отечественной войны и реабилитированных жертв политических репрессий, в котором они благодарят главу региона за работу социального учреждения «Ветеран».

Стоит отметить, что сеть магазинов «Ветеран» у нас в области успешно работает больше 15 лет. Такой формы социальной поддержки сегодня больше нет нигде в стране. В магазинах «Ветеран» определенная категория курян имеет возможность приобретать продовольственные товары со скидкой 40%. По своему усмотрению льготники могут заменить данную скидку ежемесячной денежной компенсацией, которая регулярно индексируется.

В числе постоянных покупателей - участники и инвалиды Великой Отечественной войны, труженики тыла, несовершеннолетние узники концлагерей, инвалиды 1-й и 2-й групп старше 80 лет, а также участники разминирования Курской области. 

На сегодняшний день 5117 ветеранов вышеуказанных категорий реализовали свое право на обеспечение продовольственными товарами по сниженным ценам, а кто-то из них получил компенсацию.

Набор продуктов вполне удовлетворяет курян-льготников, и качество - выше всяких похвал, потому что продукция своя, курская, экологически чистая и безопасная. В обязательный ассортимент входят молоко, молочные продукты, куры, сливочное масло, яйца.

Кстати, помощь в обеспечении ветеранов продуктами питания по льготным ценам прописана в областном законодательстве.

 

 

Дети войны

(эвакуация)

...Война заявила о себе в виде посыльной из райисполкома,‚ где работал мой отец, передавшей матери его наказ собираться в дорогу. А что собираться? До этого уже было увязано и упаковано все ценное, как считали родители. Причем, сборы были какими-то тайными, но мы с братом не спрашивали «почему?». Из тихой беседы отца с матерью, еще задолго до отъезда, однажды услышали: «Ты, Тонь, не распространяйся, а то ляпнет кто-нибудь «на угол» — беды не оберешься. Скажут, паникеры, а не оправдаешься». «Углом» называли угловой дом на нашей улице, в котором размещалось отделение НКВД.

Посыльная же сообщила, что отец уехал с документами в Старый Оскол и нам следует ехать туда же. Ночью к дому подъехали две двухконные телеги. Дед с матерью быстро-быстро все погрузили, и тронулась наша семья в неведомое завтра. При выезде из Обояни, у так называемых «Рогаток» — двенадцатиметровые восьмигранные кирпичные столбы с когда-то двуглавыми орлами, снятыми после революции, — наш выезд остановил патруль НКВД. Дед предъявил какую-то бумагу. Один из патрульных был местным. Что-то сказал старшему, и нас пропустили.

Всю ночь ехали по дороге на Солнцево, а рассвет застал нас в Свинце, где остановились передохнуть и накормить-напоить лошадей. Свинец памятен тем, что на завалинке дома, у которого мы пережидали, забыл я новый пиджак и потом долго мать корила меня за утерю. И еще тем, что впервые увидели воздушный бой. Два самолета гоняли по небу один маленький. Все как будто походило на безобидную игру. Вот один гонится за маленьким, а другой сверху коршуном бросается на преследуемый, и тогда слышится треск. Но юркий самолет всякий раз увертывался. «Эх, не уйти нашему», - горестно говорит дед. И тут мы поняли: маленький — это наш, а два других — фашистские. Потом эта карусель ушла в сторону, и что дальше случилось — одному Богу известно.

В Старом Осколе отца мы не застали, сказали, что с группой партийных и советских работников он уехал опять же с документами в Саратов и скоро должен вернуться.

На жительство нас определили на улице Пролетарской, что кварталом ниже бывшего базара, в доме машиниста паровоза Семыкина. (Был он родом из Рогового, ныне нашего района, но, сколько ни пытался потом я найти хоть какие его следы — не нашел). В соседних домах также временно проживали эвакуированные. Так что ребятни собралось множество, и, в основном, мальчишек, возрастом самым беспокойным для родителей и, естественно, для окружающих, для всего живого и растущего в садах и огородах. Детским разумом понимая свалившуюся на старших беду, тем не менее, мы были разрушителями, как и всяк человек этого возраста. Чего только не выдумывали и не делали? И все игры сводились к войне, кровавое, страшное лицо которой еще не видели и не испытали.

А это лихо стояло уже у порога.

Старый Оскол того времени был заштатным городком, с пыльными улицами, спускающимися от центра к реке и вокзалу, квадратной, забитой ларьками базарной площадью, парком — этим центром культуры. С горы были видны утопающие в зелени садов обязательные для старых русских городов Стрелецкие, Пушкарские пригороды, луга заоскольской поймы, а что виднелось дальше — мы не знали. Там мы не бывали, а все наши житейские проблемы разрешались на прилегающих улицах и речном берегу.

Проблем этих было, на наш взгляд, великое множество, и все серьезные. На первом месте, конечно же, война с местными «аборигенами». Прежде всего, надо было организовать оборону занимаемой территории от местных, построить блиндажи, организовать связь. Более старшие ребята руководили всей операцией. Главным было — охрана тайны от взрослых.

Вот тут и подошло время поведать о страшном. И до этого над городом или в стороне пролетали самолеты. Не наши. И тяжкое их «везу-везу» слышалось все чаще. «На Валуйки пошли», - говорили военные. - Вчера опять эшелон разбомбили». Что это за Валуйки, мы не знали, но по вздохам говоривших чувствовали, что беда там большая.

Но однажды от пролетающей стаи отделилась часть и развернулась в сторону города. Тревожно загудели паровозы на станции, засуетились, забегали, закричали люди, прячась, кто куда. Это после мы научились безошибочно определять: это — «юнкерс», это — «мессер», это — «рама». А тогда — «немец» и все. Завернувшие к нам были «лаптешники» с неубирающимися колесами с обтекателями и разрывающими душу сиренами. Они стали в круг и — началось. Вот первый с истошным воем бросился вниз. От него отделились какие-то черточки, а самолет взмыл вверх. Через мгновение под горой хрястнуло, раздался страшный грохот и вздрогнула под ногами земля. Мы аж присели, завопили матери и, хватая нас,‚ потащили в подвал. Сидеть в темноте было еще страшнее, а земля все дрожала и дрожала. И будто это продолжалось вечность. Когда все стихло, не сразу выбрались из подвала. Первым вышел дед и еще один пожилой сосед. Потом позвали остальных. Удивительно, но кроме женщин и девчонок, никто из нас не плакал. Мы стояли тесной группой и смотрели, как в стороне станции расплывалось огромное черное облако, слышались взрывы.

K вечеру, несмотря на запрет родителей, мы все же убежали на станцию. Затухающие пожары, искореженные вагоны, сброшенные с рельсов паровозы,‚ разрушенные склады и близлежащие дома, слезы и плач потерявших близких, воронки и вырванные деревья — вот что увидели мы. Говорили, что было более сотни убитых, а еще больше раненых военных и гражданских. Одна из бомб попала в жилой дом, в подвале которого прятались четыре семьи — никого не осталось.

Вездесущая ребятня проникла за оцепление непосредственно на пути, на которых были разбросаны и еще дымились разбитые вагоны. Нам они принесли куски сплавленного, горелого сахара и шесть банок консервов. Тут военные стали разгонять любопытных и мы ушли. Дома, естественно, нам всыпали, но все же попросили рассказать об увиденном и услышанном.

После этого несколько дней налетов не было и мы, натаскав всяких дверей и досок с разбитой станции, в своем саду сделали просторный блиндаж c амбразурой к «противнику» — братьям Иголкиным и их группе с соседней улицы. Они тоже сделали себе землянку. Наша была выше и через улицу мы все видели, что у них делается, как они готовятся и идут к нам. Наш дежурный-часовой бил тогда по железке и наш отряд занимал позицию.

Забегая вперед, скажу, что уже после освобождения нашими города мы натаскали всякого оружия.

Арсенал был богатым: мадьярские карабины, пистолеты, шашки, немецкий автомат, различные мины, гранаты и много патронов. В блиндаж с высокого вяза, где располагался наш «наблюдательный пункт», была проведена настоящая телефонная линия, и наблюдатель, видя выход «иголкиных солдат», пускал ракету и звонил. Все это, конечно, пресекалось взрослыми. Но что они могли поделать с нами? Но о той поре — рассказ впереди.

Виктор Иванов

(Продолжение следует).

 

 

Дети войны

(Старый Оскол)

Первую бомбежку, в отличие от взрослых, мы, пацаны, встретили не то что со страхом, а с любопытством. Страх пришел позже. А пока мы были заняты тайными мальчишескими делами и заботами: играли в войну, ходили с матерями в госпиталь, где помогали носить воду и где повара подкармливали нас. Мамы работали в госпитале до глубокой ночи, стирали белье, разносили пищу раненым. Мы же, предоставленные самим себе, находили массу дел. Чего только не вытворяли!

Одной из «забав» было написано напакостить Синему Носу. Здесь нужно пояснение. В нашей округе было два Носа — Синий и Красный. Это так мы прозвали двух дядьков за цвет их носов. Синий был злобным и люто ненавидел нас. Мы ему платили тем же. Его путь пролегал по нашей улице, и носил он с пекарни в госпиталь булочки. Утром и вечером подстерегали мы его и дразнили. Поставив огромную корзину с булочками, он бросался за нами или кидал кирпичи и камни, которые заранее складывал в кучки по пути своего следования. А Красный Нос, ходивший всегда босиком, имел привычку футболить эти камни. Это было безобиднейшее существо, обделенное природой. Немой от рождения, он общался с нами знаками и улыбками. Видно, любил детвору и также, как мы, не любил Синего Носа.

Однажды вечером мы чуть не поплатились за свою беспечность. Дело было так. Мы всегда ставили наблюдателя, который извещал бы нас о появлении Синего Носа. Стоявший на часах на этот раз сплоховал, отвлекся и не заметил, что к калитке тихо подкрался наш недруг.

На бревнах во дворе обсуждали свои дела матери. Мы были рядом. Вдруг открылась калитка и во двор ворвался Синий Нос. Палкой он ударил кого-то из ребят и начал гоняться за остальными. Схватив камень, он бросил его в Юрку Постникова и попал ему в спину. Юрка заорал и упал. Женщины закричали и бросились на помощь. Синий Нос погнался за мной и братом. Мы вскочили в дом, он — за нами. Брат юркнул под стол, а я перелетел на топчан и спрятался за Ивана Степановича Минакова. Иван Степанович, бывший директор Обоянского консервного завода, как и наши отцы, был записан в партизанский отряд. (Но об этом впереди). Так вот, я за него, а в дверях орал Синий Нос и пытался палкой достать Вовку под столом. Иван Степанович в это время чистил пистолет и собирал его. Он поднял его и направил на Синего Носа. Тот бросил палку, грохнулся на колени и на четвереньках юркнул за дверь. Во дворе продолжались крики. Выскочив, мы увидели такую картину. Под натиском женщин Синий Нос вылетел за калитку, где его схватил за рубаху Красный Нос, что-то громко мычавший, показывающий на нас и стучал пальцем по голове Синего. Было понятно, что он доказывал, какие мы маленькие и какой дурак Синий Нос.

С тех пор Синий по нашей улице не ходил. Видно, избрал другой маршрут.

Так вот, Иван Степанович Минаков был записан в будущий партизанский отряд, как и наши отцы, дожидался их возвращения из Саратова, чтобы уйти в Брянские леса. А пока жил у нас.

Тут стоит рассказать о нашем жилище. Два бывших купеческих дома стояли торцом к улице, на которую выходили верхний этаж и полуподвал. Обширный двор с другой стороны венчали два сарая под железной крышей. Под сараем был подвал со сводчатым кирпичным потолком, железными дверями вверху и внизу. Мощный подвал. Над сараем простер широкую крону могучий вяз, спасший нас в одну из бомбежек.

И вот однажды под вечер самолеты с крестами noявились над городом. Все мы, человек двадцать ринулись в подвал. Вот тут-то и пришел страх. Жутко сидеть в темноте, слышать взрывы и чувствовать, как вздрагивает земля.

Обычно бомбили станцию. Но какая-то часть самолетов сбросила бомбы и на город. Земля затряслась сильнее, и вдруг как-будто что-то обрушилось на голову. Подвал вздрогнул, сверху посыпались кирпичи, двери сорвало с запоров. В пыли ничего не было видно. Мы вопили и плакали, прижавшись к друг другу.

И тут раздался голос деда: «На улицу!». Всей кучей мы бросились наверх. Картина была жуткая. Горел сарай, все было в дыму и пыли. Половины вяза не было, и его огромный сук упал на крышу. Позже, когда вернулись домой, выяснилось, что этот сук и спас нас. Бомба упала на него, обломила стабилизатором и потеряла пробивную силу, затем пробила крышу и разорвалась среди железных бочек. Если бы не все это, она, конечно же, пробила свод подвала и он стал бы для всех нас могилой.

Мы бежали за город, а в небе все гудели чужие самолеты и, включив жутко воющие сирены, пикировали на станцию, где творилось что-то невообразимое. Это был самый большой и страшный налет. Такого еще не было. И дед заявил, что скоро, видно, придут немцы.

Переночевав в кустах у реки Оскол, утром мы пошли в город. Там, где была станция, все еще что-то горело, и черный дым заволакивал низину. После говорили, что бомбы попали в эшелон с боеприпасами, который взорвался. Было много убитых и раненых, как военных, так и гражданских, разрушено много домов. И в этот же день началась эвакуация города.

У деревянного моста через Оскол — столпотворение, крики, ругань, ржанье лошадей, гул машин и тракторов. Пропускали только военных, гражданские, кто вброд, кто на лодках переправлялись выше и ниже.

Притихшие, мы смотрели на клокочущую массу. «Все. Конец. Армия отступает. Пошли домой», - изрек дед и повел нас в гору. Он был старым солдатом, мой дед, и понимал обстановку. Матери о чем-то говорили, а мы жались к ним, понимая, что случилось страшное. Так и вошли во двор, забросанный досками, бочками, железом и другими обломками. Сарая, как такового, не было, стекла в доме выбиты, двери распахнуты. Удивительно, но дома уцелели. Видно взрывная волна ударила в другую сторону.

Бабушка Лешки Рыжего, наша соседка, которая никуда не уходила, сказала, что прибегали Иван Степанович и наш отец, спрашивали, где мы и что с нами. Она ответила, что мы все убежали и где искать нас, она не знает. Прождав нас еще немного, очень заторопились и сказали, что уходят в лес за реку и ночью придут.

...Впереди была неизвестность...

Виктор Иванов

(Продолжение следует).

 

Дети войны

(они идут)

Весь день в городе только и было разговоров, о минувшей бомбежке: где и что разрушено, кого убило или ранило, будут ли снова бомбить и где прятаться. Матери, уходя в госпиталь, строго-настрого запретили отлучаться из дома и велели слушаться деда. Под его руководством мы убирали двор. Даже пришла помогать нам в этом ватага братьев Иголкиных. Видно, общая беда, неизвестность будущих дней заставили забыть прежние размолвки и быть вместе. Убирая двор, как-то страшно было залезать в подвал и мы только поглядывали на раскрытые двери. Кое-как убрались. Помня наказ матери не уходить со двора, расселись на дубах. Было нас человек десять да еще мой дед, дед и бабка Лешки Рыжего. Словом, старые и малые. Дед, словно старшина перед строем, вышагивал перед нами и наставлял, как себя вести, слушаться старших.

В это время открылась калитка и во двор вошел дядя Петя Семыкин, у которого мы квартировали. По всему было видно, что он очень торопился. Спросив, где жена, и узнав, что она в госпитале, а когда придет — неизвестно, начал что-то объяснять деду. Оказалось, что заглянул он домой только на минутку и просил передать своим, что уезжает надолго, поведет эшелон на Касторное. Таким мы его никогда не видели. Веселый, бойкий, сейчас выглядел он усталым, почерневшим, суетливым. Сказал, что по шляху на Горшечное уходят беженцы и разрозненные воинские части. Что немцы прорвали фронт. Торопливо попрощавшись, зашел в дом и через несколько минут вышел с неизменным брезентовым плащом через руку и корзиной. У калитки оглянулся, как-то безнадежно развел руками и ушел.

Мы тихонько сидели, и это была жуткая тишина в ожидании чего-то неизвестного, а потому еще более страшного, что должно было произойти.

Дед, поговорив о чем-то с соседями, торопливо пошел в госпиталь к нашим матерям, наказав нам принести воды. Взяв ведра, всей гурьбой направились вниз к Осколу, где были колодцы. По пути свернули к мосту посмотреть, что там делается.

А там творилось невообразимое. Сплошной поток машин, телег, людей с криком, руганью, ржаньем лошадей втискивался в узкую горловину моста и, казалось, он не выдержит и рухнет. А сверху все напирала орущая толпа. Люди шли с узлами, тачками, ехали на телегах, вели коров и коз. Кто они, откуда, из каких мест сорвала их страшная действительность? Куда они идут? На что надеются? Уцелеют ли в этой жестокой круговерти войны? Все это было выше нашего детского понятия и мышления. Но то, что беда надвигается огромная, понимал даже наш разум, а тревожное чувство людского горя передавалось и нам.

Мы тихо ушли к колодцу. Набрав ведра, по очереди, на палках потащили их в гору. Где-то на ее середине остановились передохнуть. И тут услышали еще далекий тяжелый гул. Шли бомбовозы, немецкие. Мы уже различали их завывание, тем более, что краснозвездных еще ни разу не видели. Подхватив ведра, расплескивая воду, почти бегом поспешили домой. Во дворе, сбившись в кучу, смотрели в сторону надвигавшегося гула. Показались самолеты. Их было много. А из-за горы все выплывали и выплывали другие. Не знаю, что было бы с городом, с нами, если бы они разгрузились здесь. Но, видно, у них была другая цель. И они девятка за девяткой шли на восток. А выше кувыркались юркие истребители.

Вдруг с одного бомбовоза вылетела ракета, и тут же пара «мессеров» ринулась вниз в сторону моста. Пронеслись над толпой, поливая ее из пулеметов, и ушли на разворот. Даже сюда, почти за полкилометра донесся от переправы рев голосов. По-над берегом, в проулки кинулись обезумевшие люди, коровы, машины. А «мессершмиты», развернувшись, пошли теперь вдоль колонны. И снова из под крыльев ударили разящие струи металла. Проштурмовав, самолеты ушли к далеким точкам уходящей армады.

Какой-то треск, дым, вопли доносились до нашего двора от реки. С нами не было взрослых, даже Лешкины дед с бабкой как ушли в подвал, так и не появлялись. Помня наказ не уходить со двора, мы только прислушивались к далекому шуму, и не было никакого желания побежать туда и посмотреть, что натворили самолеты.

Но надо было что-то делать и Юрка Постников предложил кому-нибудь сходить в госпиталь к родителям. Пошли он и старший Иголкин. Пошли, и как провалились. Ждали полчаса, час — их нет. А ведь госпиталь был всего в четырех кварталах, за той улицей, над которой промчались самолеты. И жались мы испуганные и потрясенные, всеми забытые, и было действительно страшно.

Вечерело. У моста по-прежнему доносились крики и рев моторов. А наши все не шли и не шли. Из подвала вылез Лешкин дед и сказал, чтобы шли поесть. Странный был этот дед Серега. Он, кажется, и не уходил никогда от дверей подвала или из него. Сколько помню, он все месяцы оккупации провел только здесь. Баба Клава так та ничего и никого не боялась и никогда не спускалась в подвал, а жила в комнатах. Даже тогда, когда в доме поселились мадьяры. Но это — после. А сейчас мы всей кучей пошли за дедкой. Баба Клавa вопрос питания решила просто. Наварила большую кастрюлю картошки в мундире, приказала надергать луку, поставила солонку и — стол готов. Хлеба не было. Голодные, мы дружно навалились на эту скромную еду и быстренько очистили кастрюлю. Лешка Рыжий куда-то сбегал и принес из своего тайника кусок обгорелого сахара, который мы когда-то добывали на станции после бомбежки. (3апасливый, черт, а мы то свой давно съели). Горьковато-сладкие кусочки запивали водой. Бабка стояла над нами и мелко-мелко крестила нас. Какую судьбу нашу она видела? Видно, бабьим своим сердцем чувствовала грядущие беды, их неотвратимость, печаль и горе.

Уже стемнело. В черном, мрачном городе не было видно ни огонька. В этой темноте лишь по-прежнему ворочался у моста неведомый, а потому еще более страшный зверь. И имя ему было — паника. Потому что крики росли и росли, и вдруг раздались выстрелы. Раздался топот многих ног. Мимо дома в сторону моста пробежала группа бойцов с винтовками. Стало еще страшней. Мы заплакали, окружив бабулю. Стреляли уже где-то за нижней улицей, в огороде и саду Иголкиных. Потом разом стихло. Почему-то тихо стало и у моста.

Позже мы узнали, что какие-то дяди стремились пройти на тот берег силой и красноармеец из оцепления вынужден был выстрелить. Сейчас же раздались другие выстрелы, кто-то истошно закричал: «Немцы!» — и возникла паника, что в неорганизованной толпе подобно взрыву. Люди ринулись во все стороны, и трудно было разобраться в темноте кто в кого стреляет, действительно ли были диверсанты. В общем, спасались и стремились от этого моста убежать подальше. Но это было утром.

Ночью снялся госпиталь. Он грузился не на станции, так как ее постоянно бомбили и пути были разбиты, а на перегоне. Ночью же он и ушел на Касторное. Усталые, враз похудевшие пришли, наконец, наши мамы, дед, Юрка и Иголкин. Последние и рассказали, что видели и слышали, когда пошли на разведку в госпиталь. А видели они жуткое. После обстрела истребителями вдоль улицы у переправы валялись еще дымящие машины и повозки, убитые лошади, люди, валялись узлы. У детского сада рядами, не накрытые, лежали убитые. Все гражданские, беженцы. В госпиталь принесли много раненых, среди которых было много детей. Мать плакала, обняв нас с Вовкой. Было ясно, что теперь мы остаемся в городе, так как никто не знал приедут ли за нами отцы, а отступать дальше одним — будет еще хуже. Посоветовавшись, взрослые порешили всем поселиться в просторном подвале у соседей. Натаскали досок. Наш и Лешки Рыжего деды сделали вдоль стен двухъярусные широкие нары, принесли перины, матрацы, подушки, одеяла и переселились. Одна баба Клава так и осталась жить наверху. Нас собралось в новом жилище пятнадцать душ, в том числе девять детей.

Так началась наша жизнь, никому еще неизвестная будущность в этом подземелье на долгие месяцы оккупации.

Виктор Иванов

(Продолжение следует).

 

 

Дети войны

(они пришли)

Весь следующий день был опять же посвящен обустройству отныне постоянного нашего жилища. До полудня взрослые прибрали передний отсек, убрали все лишнее, переместили большие деревянные кадушки. Деды сделали длинный стол,‚ долго возились с огромным котлом, вырубая круглое отверстие в днище. Затем затащили его в подвал и поставили на кирпичи у отдушины. В отдушину вывели водосточную трубу, соединив ее с отверстием в котле, обмазали глиной и, довольные, смотрели на дело своих рук.

Ох деды‚ деды, какими же они были понятливыми,‚ хозяйственными, добрыми! Чтоб только без них мы делали? Вот и сейчас, в июльский зной, они уже думали и готовились к зимней стуже. И позже, когда во всей суровости пришлось пережить тяготы и лишения оккупации, мы благодарили судьбу, что Бог послал нам таких трудяг, сметливых и предприимчивых. Ибо наши интеллигентные мамаши никак не были готовы к непривычной, полной забот, малых и больших проблем наступившей жизни.

Пока мы, дети, были заняты помощью взрослым, как-то никуда нас не тянуло, игры и шалости позабылись, а общая работа подчиняла и настраивала на деловой лад. Но ближе к вечеру в нашей среде появились симптомы уже всесделанного, наши души заскучали. Почувствовав перемену в настроении, нас тут же снарядили ведрами и отослали за водой. Всей гурьбой, во главе с Диной Семеновной Постниковой, Юркиной матерью,‚ мы отправились к Осколу. Идти в двух кварталах от переправы и не заглянуть туда — было выше наших сил, и мы уговорили тетю Дину завернуть в ту сторону. И что же?

3a те прошедшие сутки здесь изменилось многое. Сгорели три стоявших рядом с мостом дома, сваленные под него разбитые машины, телеги, убитые лошади, крикливая переправляющаяся масса людей и хмурые лица красноармейцев оцепления — такова была картина.

Пожилой солдат, сидевший с перевязанной белой ногой на поваленном тополе, глядя на нас, произнес: «Вот, видишь, какая она, война. Где ж ты их набрала столько, дочка? (Это он тете Дине). Уходили бы вы отсюда, как бы опять не налетели. Если бомбить начнут — будет здесь мясорубка».

Позвякивая ведрами, оглядываясь, мы ушли к колодцу, обсуждая увиденное. А оно говорило о том, что все впереди будет не радостным, и таило в себе горе. Это уж понимал наш детский умишко.

Набрав воды, заторопились домой. Навстречу нам бежал младший Иголкин, крича: «Вовка,‚ Витька, отец ваш пришел!». И, правда: во дворе, среди соседских женщин, стояло несколько мужчин и среди них наш отец. Все они были в штатском, но вооруженные. Обняв меня с братом, отец отвел в сторону мать, тетю Дину, деда. «Мы сейчас уходим за реку в лес, - говорил он, - надо бы и вам уйти пока отсюда. Знают же, что вы семьи партийных и советских работников. Как бы беды не было». И дал адрес, куда и к кому уйти на время. Затем, отойдя с дедом, что-то долго ему объяснял, и тот согласно кивал головой. Потом, взяв чем-то набитые тяжелые мешки, унес их в подвал.

Поговорив еще немного, отец с товарищами ушел, и не видели мы его долгие месяцы, пока наши не освободили город и получили от него весточку.

Стемнело. Взрослые все говорили и говорили, как вдруг открылась калитка и вбежала одна из соседок. Мы не слышали, о чем она взволнованно говорила. Показывала куда-то в сторону базара и, вроде, приглашала последовать за ней. Взрослые засуетились и, позвав старших ребят, торопливо пошли вверх по улице. Мы, маленькие, опять остались одни.

Как оказалось, родители бросились к базару, где находились армейские склады, которые оказались «без хозяина» и их содержимое растаскивалось предприимчивыми горожанами. Короче, шел грабеж, и каждый тащил, кто что мог. Наши деды и тут проявили смекалку. Чтобы побольше унести добра, они и женщины относили взятое в близлежащий двор, оставляли под охрану ребятам, а сами быстренько шли в новый рейс. Натаскали довольно много различных продуктов, одеял, плащпалаток, шинелей и т. д. Но особенно ценным, как потом оказалось, было три ящика мыла и столько же мешков соли. Они здорово выручили в последствии, когда рассчитывались за продукты с селянами этой «валютой».

Так вот. Уже глубокой ночью и нас задействовали для доставки домой всего того, что успели унести. На тачке взрослые возили мешки с мукой и крупой, ящики, а мы нагружались более легким: бумажными мешками с сухарями, бутылками с маслом, коробками. Добыча была солидная, и, если считать, что ни у кого из эвакуированных не было огородов, то можно представить себе, как все это потом выручило нас.

Весь следующий день по улицам сновали люди и каждый что-то тащил. Видно, в городе не было никакой власти: одни уже ушли, другие — не пришли. Так оно и было на самом деле. Странно, но и военных было мало. Лишь изредка под гору проносились машины, и пыльные шлейфы за рекой долго стояли над дорогой на восток.

Ближе к вечеру мы, ребятня, собрались во дворе детского сада, где размещалась столовая для эвакуированных и где нас иногда подкармливали. Только-только принялись за кашу, как на закате солнца послышался нарастающий гул. Было ясно — шли самолеты, а чьи — гадать не приходилось. Наших же мы и в глаза не видели. «Ребятки, домой», - закричали женщины-повара. И, похватав свои мисочки, а мы с братом — круглый, настоящий солдатский котелок, припустили домой.

А тяжелый гул уже был над головой, прижимая к земле. Мы не добежали до дома, когда хрясь-хрясь-хрясь, и задрожала земля. На этот раз бомбовозы разгрузились над многострадальной станцией и над городом. Прижавшись к стоящему на углу нашей улицы огромному тополю, мы затравленно озирались, и у нас, беспомощных ребятишек, руки-ноги цепенели от страха. «Пацаны, в блиндаж!» - крикнул Юрка, и мы рванули через сад. Вбежав в блиндаж, закрыли и двойные двери, и амбразуру. Но в темноте стало еще страшнее. Зажгли свечку, глянули, а Рыжий прямо из нашего котелка руками хватал куски гречневой каши и запихивал в рот. Молча смотрели на него, а он, плача, все запихивал и запихивал в рот кашу. А земля дрожала и стонала.

Сколько это продолжалось — не помню. И когда раздался стук в дверь, мы притихли, прижавшись друг к другу. В дверь стучали и кричали. Отодвинув задвижку, открыли дверь, за которой были дед и тетя Дина. Оказалось, что один из нашей компании прибежал дамой и сказал, что мы побежали прятаться в блиндаж. Дед, подгоняя нас подзатыльниками, погнал сначала на улицу, а потом вниз, под гору. Куда бежим — не знали. Опомнились лишь в кустах над Осколом.

Город на горе заволакивали клубы дыма и в этот дым все ныряли и ныряли самолеты, высыпая свой страшный груз. Продолжалось это долго. Затем несколько самолетов на бреющем прошли вдоль реки, поливая кусты из пулеметов. Летчики, видно, заметили много людей, бежавших к этим кустам.

Стихло. В городе горело. Выйдя из кустов, пошли в сторону слободы, по-моему, Стрелецкой. Люди группами спешили почему-то туда же. Пришли к церкви (она и сейчас цела). Народу собралось видимо-невидимо. Толпились внутри, во дворе, за оградой. И слышалось обнадеживающее: «Здесь не тронут, здесь церковь». Ночь мы провели здесь, а утром пошли по адресу, который перед прощанием дал отец. Пришли на тихую улицу, нашли дом и зашли. Встретила нас хозяйка с тремя ребятами нашего возраста. (Вот ведь как, опять одни ребята!). Большой двор, в глубине — сарай, над ним погреб, сад, в котором под вишником вырыто убежище — окоп в виде буквы «г». Двухсторонний сход с крыльца с перилами впереди. Вспоминаю так подробно потому, что все это на другой день имело значение, и каждый из этих уголков временного нашего пристанища играл свою роль.

Познакомившись, взрослые вели свои разговоры, а мы, мальчишки, расположились в саду. Самое удивительное, что Леха Рыжий как взял наш котелок, так и держал его и вечер, и ночь в церкви, и здесь, и все елозил в нем рукой, что-то пихая в рот. Как будто котелок был бездонным и все еще полон каши. Вот и сейчас он все скреб и скреб в нем.

Может и часа не прошло, как мы пришли сюда, когда где-то в конце улицы раздался рев моторов. Мы сбились в кучу у ворот внутри двора, a хозяйка, выглянув на улицу, вдруг прикрыла рот рукой, захлопнула калитку и выдохнула: «Иду-ут!».

Виктор Иванов

(Продолжение следует).

 

Дети войны

(страх)

«Иду-ут»‚ - выдохнула хозяйка и вбежала на крыльцо. Так мы и стояли, как-будто перед фотографом. С той лишь разницей, что ребятишки прятались за спины взрослых,‚ стараясь быть незаметными. И у нас, несмышленышей, руки-ноги тряслись от страха, от какой-то неминуемой беды. Этот страх зародился не сегодня и не вчера. Еще когда спасались в церкви, а потом на уличной сходке пошли слухи о том, что всех мальчиков немцы кастрируют. А тут, как нарочно, были одни пацаны, и что творилось в сердцах матерей — одному Богу известно.

...За огородами, на соседней улице, вдруг раздался взрыв, прогремели очереди и одиночные выстрелы. Как потом рассказывали, в одном из погребов спрятались двое мужчин, а немцы бросили туда гранату, затем обстреляли кусты, заросли лопухов на берегу реки. На той стороне, за широкой луговиной синел лес. O разыгравшейся на другой день в нем трагедии — разговор впереди.

C крыльца через невысокий забор было видно, как по обе стороны улицы шли люди в грязно-зеленой форме, а по середине медленно ехал тупоносый бронетранспортер, изредка постреливая вдоль улицы из пулемета. В кого стрелял пулеметчик — неизвестно. Видимо, просто так, для острастки или поднятия собственного духа.

«Броник» проехал мимо дома, прогорланили люди в незнакомой форме. Вдруг резко открылась калитка и вошли двое. Рослый белокурый немец, положив руки на автомат, шагнул во двор. За ним маленький человечек с карабином за спиной и привешенной на рушнике корзиной. На рукаве пиджака человечка выделялась широкая белая полоска с черной буквой «P».

Немец прошел к сараю, заглянул в дверь, позвал напарника, что-то буркнул и направился к растущей рядом вишне. В сарае раздалось кудахтанье кур, что-то упало. Полицейский (это был первый, которого мы увидели) вышел из сарая, держа за лапки трех кур.

Сорвав несколько вишен, немец двинулся к крыльцу. Все шарахнулись на другую сторону‚, а он прошел в отрытую дверь внутрь дома. Никто не пошел за ним. Полицейский же, подойдя, обратился почему-то к деду: «Старик, сметана есть?» ‚- и протянул ему сигарету, щелкнув зажигалкой. Дед, куривший лишь цигарки, неловко ткнулся сигаретой в ладони полицая и прохрипел: «Да нет ведь коровы». «Как же так? Смотри сколько вас, а коровы нет. Ну, теперь можешь заиметь, хозяином будешь». Дед, закашлявшись‚ махнул рукой: какая‚ мол, там корова. А о том, что мы тут «сборные», не сказал. «Ничего, ничего, будешь еще. Я вот с ними от самой Корочи иду. Пригляделся — серьезные люди. Скажу тебе, коммунистам теперь каюк, а эти господа наведут порядок».

А представитель «господ» в это время выходил из дома. Для чего он туда заходил — не знаю.

Вышел и пошел прямо на нас. Полицай засеменил следом. Ушли.

Первые потери от немецкой армии мы понесли в виде трех кур и горсти вишен. Немец просто не замечал никого вокруг, все делал молча, и от этого молчания становилось не по себе.

Взрослые разговаривали тихо и все боялись выйти на улицу. Из-за соседнего плетня, разделявшего огороды, позвали хозяйку. Через некоторое время она вернулась и сообщила, что надо всем идти к церкви на сход. Дома, ворота, сараи закрывать было запрещено. Нас, ребятню, хотели оставить, но потом решили взять: всем так всем.

В церковную ограду вошли, когда там было уже полно народу с близлежащих улиц. А люди все шли и шли. Ждали час, другой, а кого — неизвестно и что будет дальше — тоже. Зато каких только разговоров в толпе не было, а слухи xoдили один другого страшнее. Разбили, мол, наших повсюду и гонят дальше; кого-то где-то застрелили; создается какая-то управа; говорят, будут все отбирать, а чуть что не по них — расстреливают и т.д. Слухи давили напуганных людей и били безжалостно, подавляя душу и волю.

Послышался гул моторов и из-за угла вывернулись две машины: легковая и грузовая. Подвернули сюда и остановились у распахнутых ворот. Из первой вышли трое — один гражданский и двое в форме. И почему-то в перчатках. Из грузовика спрыгнули солдаты в стальных шлемах и побежали в ворота прямо на толпу. Шарахнулись в стороны люди и по обе стороны этого людского коридора солдаты стали цепью, расставив ноги в коротких с широкими голенищами сапогах с воткнутыми в них рожками с патронами. И все — на одно лицо и роста даже одного.

Один из офицеров что-то прогигикал другому и штатскому, засмеялся и, сняв одну перчатку и ударяя ею по другой ладоше, пошел ко входу в церковь, где на порожках стоял священник и служки. Толпа немо провожала тройку. Взойдя, немец коротко кивнул батюшке и резко повернулся. Ударяя перчаткой о ладонь, медленно провел глазами туда-сюда по толпе. Тишина — гробовая.

Что видел и думал этот завоеватель, глядя сверху на чужих ему людей, испуганных и покорных? Кто мы были для него? Просто безликой массой женщин и детей, брошенной к его ногам огнем войны. И в скольких городах и селах стоял он вот так — победителем и господином, наслаждаясь властью, сытостью, торжеством.

Не поворачивая головы, отрывисто бросил несколько слов штатскому. Тот начал говорить, что германская армия разбила большевиков, красноармейцы сдаются в плен, а сражаются только коммунисты, комиссары и энкэвэдешники. Сейчас надо разойтись по улицам и выбрать старосту. Чужих в дом без ведома последнего не принимать. Кто знает, где прячутся коммунисты, милиционеры, военные, должны об этом немедленно известить власти, за что последует вознаграждение. И — все.

Народ молчал. Неподвижно стоял священник, прижав к груди крест. Офицеры о чем-то переговорили, старший махнул рукой и оба пошли к машине, а за ними солдаты. Машины развернулись и уехали. Коридор в толпе как был так и остался, словно люди не могли перешагнуть через невидимую черту, где стояли солдаты.

Штатский что-то говорил батюшке, махая перед ним рукой, а тот молча смотрел куда-то поверх собравшихся. Затем выступил вперед.

- Миряне‚ — глухо произнес он. Вы сейчас выслушали офицера и переводчика создаваемой в городе городской управы. Слыша, что наши отступили, он так и сказал: «наши», — и сразу же штатский недовольно перебил: «Не «наши», а большевики». Батюшка, чуть помолчал и повторил: «Наши ушли и теперь власть пришла к германской армии и, - он оглянулся на штатского, - ее помощникам».

Штатский отвернулся и так простоял до конца речи священника. А тот, по-прежнему тихо продолжал: «Жить нам теперь при другой власти, значит и порядки будут новые, а что ждет впереди — одному Богу известно. Расходитесь по домам, не забывайте Всевышнего, приходите в церковь, которую, я думаю, немцы закрывать не будут. С миром расходитесь», - осенил толпу крестом.

Люди молча начали расходиться, многие утирали слезы, а священник все благословлял и благословлял крестом, будто провожал в далекую, неведомую дорогу.

Ограда церкви осталась позади. Мы всем своим большим гуртом пошли к себе. Удивительно, но все шли своими, отрешенными от всех других, группами, как будто никто никого не знал. И даже мы, ребятишки, только вчера игравшие вместе, как-то враз отдалились друг от друга, как будто что-то пролегло между нами. Эта непонятность разделяла, и чуждое пришло на смену нашему бывшему «вместе». Понурые и тихие, вышли в открытые нараспашку ворота. A в голове у каждого — у нас меньше, у родителей больше — билась одна мысль: «чужих нельзя принимать, куда теперь идти, где приклониться?». Этот зловещий вопрос душил и наполнял страхом. И дед сказал: «Тоня, Дина, я вот что скажу, не надо подводить хозяйку, уйдем завтра...»

Виктор Иванов

(Продолжение следует).

 

Дети войны

(оккупация)

«Надо уходить, - сказал дед, - а не то подведем хозяйку. Но вначале надо узнать, что у нас там. Все сразу не пойдем». Хозяйка, послушав, сказала, что может сходить с кем-нибудь из наших. Она ушла с моим старшим братом Вовкой и соседкой.

А за рекой, на широком лугу, протянувшемся до леса, что-то творилось непонятное: разъезжали какие-то машины, было много людей, иногда звучали выстрелы.

Из разговоров, которые тихонько между собой вели взрослые, можно было понять, что в лесу то ли задержалась наша часть, то ли немцы окружили и теперь выставляли против нее пулеметы. Приехали на луг и стали недалеко от берега две диковинные машины с огромными бочками. Что это было — узнали ночью.

Кто бы мог подумать, что в лесу была никакая ни часть, а будущий костяк первой курской партизанской бригады, и среди них — мой отец. Они остались здесь, чтобы, когда пройдет фронт, уйти в тыл врага в лесные районы запада Курской области и брянские леса. Об этом узнали мы лишь после освобождения.

А пока переживали и за окруженцев, и за то, какие новости принесут посланные в город. И последнее всех нас волновало, пожалуй, больше. Надергав редиски и лука, сварив в чугуне картошки в мундире, матери зазвали нас поесть. Поев и попив квасу, мы, ребятня, пошли в сад, где и расположились на набитых соломой матрацах. Поговорили немного и уснули.

- Витька, немцы стреляют по лесу, - сквозь сон услышал я и проснулся, не понимая, где и что. Оказывается, брат уже давно вернулся.

- Ну, как там, в городе? - спрашиваем.

- Потом, потом. Побежали на берег, туда с улицы люди пошли.

- Вовк, а что случилось?

- Да стреляют у леса.

В темноте пробрались через заросли громадных лопухов и кустов к воде. Кое-как нашли своих. На этой стороне было тихо, а с той стороны доносились громкие голоса и гул моторов, непрерывно взлетали ракеты и время от времени летели к лесу светлячки пулеметных очередей. Лес молчал.

Не шумите, - цыкнул на нас дед, а потом, словно продолжая прерванный разговор, добавил, - нет, не пойдут, они боятся леса, особенно ночного.

Вдруг загудели те две страшные машины и два световых столба вначале встали, а затем ушли к земле и уперлись в лес. Справа и слева возникли такие же столбы. Не стреляли. И тут, видимо, усиленное мегафоном, на чистейшем русском языке раздалось: «Комиссары, коммунисты, выходите! Красноармейцы, вы окружены, сдавайтесь! Вам выдадут паек, сигареты и отпустят домой. Иначе вы все здесь погибнете». Дважды прозвучало это обращение.

Лес безмолвствовал.

И тогда, при свете прожекторов было ясно видно: поднялась черная цепь и пошла, стреляя на ходу из автоматов, к лесу. Она удалялась. Вот уже серебрящиеся деревья. Вот уже черные фигуры скрываются из глаз. Их уже не видно.

И тут доселе молчавшая темень леса словно взорвалась. К нам донеслись взрывы и яростная стрельба. Тревожно забегали по лесной стене лучи прожекторов, осветив выбегавшие кое-где из тьмы фигуры. А стрельба уходила куда-то влево и слышалась все глуше и глуше. А на лугу — крики, ракеты.

Неужели ушли? - произнес дед и добавил, - пошли отсюда от греха.

И только после освобождения при встрече с отцом узнали подробности той ночи. Их группа раньше не смогла уйти в тыл к противнику. Было решено переждать, когда фронт уйдет на восток, а затем уйти своим маршрутом на запад. Кто-то выдал их и пришлось принять бой. Хорошо, что немцы спешили и начали его к ночи. Днем бы они, конечно, разбили отряд. А так — повезло. Среди отрядников оказались два работника НКВД и один из них предложил пропустить немцев через свою цепь, ударить разом в спину и вырваться из кольца. Все удалось, как нельзя лучше.

Отец рассказывал:

- Я лежал, сомкнув ноги в густом папоротнике, и свет шел выше. Когда немецкая цепь пошла на нас, она была отчетливо видна. Приказ был категорический — не стрелять вперед, а только в спины прошедших, обстрелять прожекторы и сразу уходить лощиной к Ocколу. Задуманное удалось.

Вот уже двадцать, десять шагов до цели, которая шла чуть наискось лежавшим. Я подтянул правую ногу, чтобы легче было вскочить. И надо же, шедший прямо на меня немец, как раз и наступил на то место, где секундами раньше лежала моя нога. Очередь прогрохотала над головой. Где-то слева, где был наш старший, рванула граната: это был для нас сигнал. Я и мои товарищи бросили вслед немцам гранаты и, резанув из автоматов, ринулись в прорыв. Кто хорошо стрелял, ударили по прожекторам (эту группу подобрали особо). Стало темно, а мы, натыкаясь на деревья, бросились по ранее вызнанному пути. Внезапная гранатная атака, видимо, была ошеломляющей для врага, поднялась паника, а тут еще наступила полная тьма.

Нам удался план, удалось уйти. Из семидесяти человек к берегу прибежало большинство; двенадцати не было. В припрятанных в камышах лодках быстро переправились и ушли направлением на юго-запад, обходя город. А сзади все слышалась стрельба. Может, кто из отставших наших отбивался, может, немцы с перепугу не могли успокоиться.

Такое вот пришлось услышать месяцы спустя.

...Как я сказал, дед увел нас от реки. Взрослые обсуждали, как дальше быть, а брат рассказал, что видел в походе в город. Улицы были забиты машинами‚ танками, тягачами с пушками. Все это спускалось к мосту (почему-то не взорванному нашими) и куда-то уходило. По нашей улице колонна шла к шляху, ведущему на Горшечное. Всюду было много солдат, почему-то одетых в разную форму. И больше было в какой-то песочной, а не серо-зеленой. Это после узнали, что «песочные» — венгры, а те — немцы.

Читая послевоенную литературу, можно узнать события тех дней: это был прорыв на Воронеж; левее и меньше здесь была немецкая, а прямо у нас вторая венгерская армия, обеспечивавшая правый фланг.

Мы сидели, переговаривались в саду. Вокруг — ни огонька, дома стояли тихие и мрачные, словно вымершие. Но я уверен, что жителям было не до сна, и они, как и мы, обсуждали как и что дальше будет, что уготовано им судьбой. Ведь оставались в руках врага, а какая будет жизнь — никто не смог бы ответить.

Коротка июльская ночь. В стороне города затихнувший к ночи гул моторов с рассветом раздался вновь. Часа четыре там гудело и гудело. И такой же зловещий рокот возник в небе. Стаи тяжело груженых самолетов проплывали в лучах солнца, и шли они в одном направлении - на восход, неся смерть и разрушение. Мы провожали их глазами одну за одной, и дед, вздыхая, все повторял: худо, очень худо нашим, неужели — конец. И все курил и курил.

Ближе к полудню засобирались. Женщины заплакали, да и мы засопели. Попрощавшись с гостеприимной хозяйкой, тесной группой пошли в свое неведомое. Что-то будет с нами, какие беды и горести придутся на нашу долю? И было страшно.

По притихшим нижним улицам идем в гору. За углом — наша Пролетарская, по которой проезжали машины. Мы не пошли сразу к себе, а через огород вышли к дому Иголкиных. Во дворе остановились и через забор поглядели на наш двор. Он был близок и пустынен.

Виктор Иванов

(Продолжение следует).

 

Дети войны

(полицаи)

Мы смотрели на свой безлюдный двор, на проходящие в пыли машины. И если бы не взрослые, давно бы перебежали улицу и были дома. Но нас не пускали. Дед, как гусак в стаде, стоял прямо, строго поглядывал на нас, поворачивал голову то на ближний, то на дальний конец улицы. Лешка-Рыжий не выдержал, подошел к нему:

- Дедка Ваня, давай я махну, домой хочется.

- Рано, видишь машин сколько.

- A я между ними.

Дед подумал и произнес:

- Подожди, как будут они подальше друг от друга, — беги. Да только быстро. Узнай там, что к чему и — назад. Я скажу, когда бежать.

Лешка весело подмигнул нам, завистливо смотрящим на него, и не пошел к калитке, а, отодвинув висевшую на одном гвозде доску, вылез наружу и присел возле забора. Когда между машинами оказался разрыв метров в сто. дед коротко бросил: «Дуй!».

Лешка рванул вниз на дорогу. Сквозь пыль мы увидели его взбегавшего по тропке уже на нашей, той стороне. Опять же не в калитку, а полез сквозь забор, и вот бежит через семыкинский двор к себе. Повернулся к нам, что-то крикнул и скрылся.

Ждали его недолго. Тем же путем он направился к нам; и вот он рядом.

- Бабка беспокоится, что случилось, - запыхавшись, произнес он. - Столько времени никого нет.

- Ты сказал, что мы здесь?

- А как же!

Кучкой подошли к калитке, приоткрыв которую, дед внимательно смотрел то влево, то вправо. Уловив только ему ведомый подходящий момент, скомандовал: «Дружно!».

Обогнав и его, и матерей, мы горохом скатились на дорогу, а затем, забежав по откосу, ныряли в калитку. «Ой, Юрки нет!» - закричала Дина Семеновна. Глянули, а тот, зацепившись штаниной за гвоздь, никак не оторвется и орет. Рыжий рванул к нему, но в этот момент тот, наконец, оторвался и побежал. Но дорогу ему не удалось одолеть. Снизу, отрезая его от нас, раздался грохот мотоциклов. Колонна понеслась перед нами. Юрка одиноко стоял и провожал глазами каждый мотоцикл. С одного из них метко метнули в него чем-то и он, прижав руки, упал. Дина Семеновна закричала и рванулась к нему, но ее удержали.

Наконец в пыли и грохоте колонна унеслась. Юрка вскочил и перебежал дорогу. Плача, он показал нам здоровенный огурец, попавший в него. Мать дала ему подзатыльник и мы быстренько пошли к Рыжему в дом.

Бабка встретила слезами и причитаниями, что ее бросили, забыли, а сами спасались, как ей было страшно и одиноко. Ее муж виновато оправдывался, а женщины уговаривали ее не плакать и сами прослезились.

- Хватит мокрень разводить, подумаем как жить-то дальше будем, - прикрикнул мой дед. - Прежде всего надо попрятать, что притащили. В подвале, коль в нем теперь жить, надо, думаю, вырыть яму, обложить ее досками и сложить все туда. И не будем медлить.

Женщины пошли готовить перекусить, а оба деда и мы принялись за работу: кто копал, кто выносил лишнюю землю. В несколько лопат дело подвигалось быстро. Через несколько часов яма была готова и после позднего обеда приступили к ее благоустройству: обшили досками, с одной стороны поделали полки. Нет нужды рассказывать, что сюда сносилось, но было всего богато, а часть припрятали в доме и на чердаке. Мудрый дед, после того, как яму перекрыли, засыпали землей, утрамбовали, замаскировали ляду, поставил на нее бочку.

Забегая вперед, скажу, что эта предусмотрительность несколько месяцев спустя здорово выручила. Дело в том, что недели через две полицаи делали в домах поголовный прочес и все, что люди натаскали в период безвластия, изымали. Полицаи были, в основном, из понизовских пригородов и неплохо знали, кто что тащил, да и сами видели. И каково же было наше изумление, когда с ними во двор вошел — кто бы вы думали? — Синий нос! Вот уж чего не ждали! Вот тебе и дурачок!

- Старик, ну-ка показывай, где тут у тебя что. Мы же знаем, что с вашей улицы со складов много таскали, - обратился почему-то к деду Лешки Рыжего один с белой повязкой. - Да смотри, добром не отдашь — получишь,‚ а то и в комендатуру отведем.

Надо сказать, тот только и был один раз на складе, а потом его оставили дома укладывать принесенное. Поэтому он растерянно повернулся к нашей группе.

- Что закрутился, мать твою так, давай, показывай, - ударив деда в плечо, рявкнул полицай.

Дедка отшатнулся:

- Чего дерешься!

- Давай, показывай!

- Там,‚ там у них, в сарае, я знаю, - злорадно вдруг прошепелявил Синий Нос. - Пойдемте, покажу.

Полицаи и наши взрослые направились к сараю, где, действительно, еще кое-то осталось после того, как основная часть перекочевала в тайники.

- Во‚ гад - имея в виду Синего, прошептал Рыжий. - Надо ему устроить.

В сарае раздавался грохот, видно, скидывали листы железа и доски с припрятанного. Выскочил полицай, побежал к воротам, открыл их и пригнал к сараю подводу. Мы молча смотрели, как грузили на нее мешки и коробки.

- Гад, гад - снова прошептал Рыжий, сжимая кулачки. - Ну, дождешься! Я тебе...

Что «дождешься и я тебе» стало известно через полчаса, когда Лешка привел свою угрозу в исполнение.

A пока груженая подвода в сопровождении полицаев и Hoca отправилась к следующему дому.

Мимоходом Нос футбольнул глядящего на него злыми глазами Рыжего и осклабился. Тот нагнул голову, весь напружинился, но сдержал себя.

Все потерянно стояли во дворе, обсуждая случившееся.

- Эх,‚ нe успели спрятать. Да уж что теперь говорить, - проговорил Лешкин дед. Глянули, а самого-то Лешки и нет. Когда, куда он смылся — никто не видел.

- Вот черт, не натворил бы чего, ‚- перекрестилась бабка. - Фу, черта вспомнила!

А натворить Лешка натворил. Где-то за домами раздались вой и крики, бабахнуло. Минут пять кто-то бегал в садах, кричал. И вот прямо через семыкинский забор перелезли двое и кинулись к нам.

- Где этот змееныш! - крикнул один. - Где он! Чуть Степана не убил булыжником! (Степаном, оказалось, звали Синего Носа, а мы-то и не знали).

Вовка наш махнул рукой куда-то в сторону, совершенно противоположную той, откуда прибежали полицаи:

- Там он за дубами, плачет... Его Нос ударил.

Полицай недоверчиво поглядел сперва на брата, потом на остальных и направился в дальний угол двора, где мы сделали скрытый шалаш. Каково же было наше изумление, когда из него, шмыгая носом и утирая слезы, показался Лешка.

Полицай остановился, как вкопанный:

- Ты кинул камень в нас?

- Ничего я не кидал, я все время сидел здесь!

- Брешешь!

- Чего мне брехать. Меня Нос ударил и я ушел в шалаш.

Полицай помялся, помялся, подошел к нам и прошипел:

- У-ух,‚ большевистское отродье. Всех вас... стрелять надо, вот уж дождетесь. И тебя, усатая сволочь (это он деду), и всех вас, выб..дков.

Повернувшись, вскинув карабины на ремень, они ушли.

Лешка же, незаметно исчезнув от нас и вооружившись булыжником, занял прекрасную позицию в бузине, росшей у соседнего дома. Выждав, когда полицаи зашли во двор, а Нос остался у повозки, он метнул булыжник так точно, что попал в голову. Нос завопил, и пока полицаи подбежали к нему, пока расспрашивали (а что он мог им сказать, коль сам ничего не видел), Лешка быстренько убежал садом к себе во двор и затаился в своем укрытии. Слыша разговор, он мастерски изобразил жертву Носого произвола, тем самым отведя от себя беду.

Так закончился еще один день, полный тревоги, весь в неясностях и переживаниях. А назавтра...

Виктор Иванов

(Продолжение следует).

 

Дети войны

(освобождение)

К вечеру гул с востока усилился. Дважды темный небосклон озарился сполохами. «Катя, Катя» -засуетились венгры. Это они, значит, узнали, что стреляют наши «катюши». Офицер что-то сказал, и часть солдат побежала к сараю, а другие в дом. Те, кто побежали к сараю, вывели лошадей и пошли в сад, где стояли минометы. Через несколько минут они вывели всю батарею — шесть минометов — во двор, а сами пошли собираться. Офицер курил и разговаривал со взрослыми.

- Всё, ваши идут, а нам надо скорее уходить. Вы на нас не обижайтесь, не по своей воле мы у вас.

Тоска и тревога были в его словах и глазах. Солдаты выносили свои вещи, складывали на арбы, тихо переговаривались. Некоторые подходили к нам, и почти каждый чем-то одаривал. Дедам дали много пачек махорки, а у меня памятью остался трехцветный фонарик, чему страшно завидовали ребята.

Открыли ворота, и наши «постояльцы» ушли в ночь. Выжил ли из них кто в страшной войне, вернулся ли в свой далекий дом? Если честно сказать, плохого от них мы не видели. Но все же это были враги, и мы радовались, что они ушли.

Всю ночь никто из нас не спал. Мы, конечно же, обыскали сарай, в котором 6ыла конюшня, позицию, где стояли минометы. В сарае обнаружили в тюках сена три шинели, упряжь, ящики с патронами, а в саду — занесенные снегом ящики с минами. То ли забыли все это хозяева, то ли еще почему имущество осталось, Бог его знает. Кое-что нашлось и в комнатах. Особенно радовало, что оставили венгры три куля с сухарями и ящик с брикетами пшенных концентратов. Последние сразу же пошли в дело. Матери быстренько сварили кашу, и мы, наконец-таки, после долгой подвальной жизни засели за стол в комнате, дружно заработав ложками.

Настроение было какое-то непонятное. Хотелось прыгать, смеяться, что мы, ребята, и делали, пока на нас не прикрикнули.

Рассвет наступал, как никогда, долго-долго. Выходили во двор, прислушиваясь, старались понять: что же в городе? Было как-то тихо. На улице — ни души. Уже совсем стало видно.

- Отец, может к Дине сходить, узнать, как там она? - обратилась мать к деду

- Подожди немного.

- Дедка, давай мы побежим, мы быстро сбегаем садами, - просит Вовка.

Но тот не разрешил. Подождем с часок, говорит. Сколько длился этот часок, казалось, вечность. Опять вышли во двор. Лешка Рыжий взобрался на забор. Вдруг как завопит и — прыг. Все смотрят на него, а он показывает рукой в сторону проулка и только повторяет: «Там, там».., а что «там» — не объясняет. Дед приоткрыл калитку, пригляделся. Затем широко раскрыл её, повернулся к нам. Лицо у него стало каким-то сморщенным, а из глаз — слезы.

Мой милый, добрый дедушка. Не терявшийся ни в какой обстановке, строгий, он стоял сейчас и плакал. Что ж тебя так потрясло?

- Наши пришли, - с каким-то придыхом произнес он. - Дождались.

Он первым, а за ним и мы всей гурьбой высыпали на улицу. От проулка шли двое в белых халатах. Бежали им навстречу старые и малые. Из соседних дворов тоже высыпали люди. И крики, крики.

A из проулка выходили и и выходили белые халаты. Человек на лошади, видно, командир, смеясь, поднял руку, пришпорил коня и подскакал к нам.

- Здравствуйте, дорогие, отмучились? Где немцы?

- Да не было у нас немцев, а мадьяры еще с вечера уехали, - произнес кто-то.

- А их комендатура где?

- Там, в центре.

- Ну ладно, пошли мы. И поехал вверх к центру.

Мы же стояли с несколькими бойцами, глядели на них, незнакомых, но таких близких-близких. Все разом говорили, так что ничего не разобрать. Одно властвовало всеми: всё, пришли свои!

Сговорившись, мы, ребята, потихоньку, потихоньку отошли от толпы и припустились к дому Юрки Постникова. Прибежали, смотрим, а он сидит в одной из комнат с матерью и оба плачут.

- Тетя Дина, пойдемте к нам, там наши пришли, - зовет ее Вовка.

- Потом, Вовочка, потом, пусть с вами Юра идет, а ко мне мама пусть придет, - отвечает.

Мы повалили на выход, и с нами, утирая слезы, Юрка. Веселой компанией шли по улице, не таясь и ничего теперь не боясь. Подошли к народу.

- Где вы пропадали?, - набросилась на нас мать, но, увидев Юрку, догадалась.

Вовка передал ей просьбу Дины Семеновны, и она, сказав деду несколько слов, пошла к ней.

В это время прибежали Иголкины и говорят: «Пойдем в центр». Ни у кого не спросясь, мы побежали наверх. Прошлись по улице, заглянули на базарную площадь, а там уже вместо наших пленных, бывших здесь когда-то, за проволокой стояли, сидели и ходили несколько десятков в зеленых шинелях, в пилотках, натянутых на уши, и в страшных соломенных валенках чужие пленные враги.

Откуда их успели сюда привести? Но ни одного одетого в мадьярскую шинель. Значит — немцы. Боя в городе не было и их, видимо, откуда-то пригнали.

Побежали к госпиталю. Здесь все было знакомо и в то же время непривычно. Палаты были еще пусты: в них заносили пачки одеял, простыней, подушки. Даже мы помогали носить. А ребятни здесь собралось много и никто не задирался, как бывало прежде.

Потом пошли к мосту по той улице, на которой прошлым летом самолеты с крестами на крыльях расстреливали отступавших и беженцев. Улица опять была полна машин, тягачей с пушками. Изредка проходили танки. И все это грохотало не вниз, как несколько месяцев назад, а вверх. И много было машин, орудий, другой техники, не то что, когда наши отступали.

Но и в этот радостный день пришла сюда, на переправу, беда. Когда-то в жаркий июльский день она прилетела с неба, а в этот, зимний, приехала по земле. Мы стояли на бугре,‚ обсуждая виденное. По мосту пропускали танки. Какие-то не наши, а высокие с несколькими башенками. Пропускали по одному. На крышках башен сидели, свесив ноги в люки, танкисты. Вот на настил вполз очередной танк. Вдруг сверху показалась пароконная телега. Лошади неслись быстро, а за вожжи, стараясь их удержать, ухватились, натягивая их, две женщины.

Телега встретилась с танком прямо на мосту. И тут случилось непоправимое. Видимо, стараясь не задеть несущуюся навстречу телегу, механик принял в сторону, да так резко и сильно, что, ломая перила, громада полетела на лед. Сидевшие в люках танкисты успели спрыгнуть, а механик вместе с танком ушел под лед и спастись уже не смог. Что тут было! Женщин били, затем их окружили военные и куда-то увели. Спасшиеся танкисты плакали и не могли успокоиться — так убивались по товарищу.

Мы тут же ушли, а перед глазами все стояла эта трагедия, закончившаяся такой нелепой смертью. Такой вот выпал день: и радостный, и печальный — день освобождения и день скорби.

Виктор Иванов

(Окончание следует).

 

Дети войны

(бурная ночь)

Полные впечатлений и переживаний пришли домой. Нам, конечно, устроили выволочку, так как никто не видел куда мы делись и заставили поволноваться родителей. Лишь Мишка Рыжий, у которого не было здесь ни отца, ни матери, а на деда с бабкой он не обращал никакого внимания, ухмыляясь, независимо поглядывал на всех. И даже подлил масла в огонь.

- Тёть Тонь, а ваш Вовыча (это о моём брате) чуть под машину не попал, когда перебегали дорогу.

Вовка тут же получил очередной подзатыльник.

Ну, не подлец же, чёрт Рыжий?! Кто его дёргал за язык? Хотя, действительно, Вовка, поскользнувшись, чуть не попал под колёса. Но ничего ж c ним не случилось?

Пошумев ещё немного, взрослые успокоились и принялись обсуждать свои дела. До вечера было далеко, а нам заняться было нечем и никуда нас не пустили, хотя страшно хотелось побегать по городу и посмотреть, что делается.

И тут Иголкин подал мысль: «Давайте в блиндаж сходим». Надо заметить, что в нём мы не были месяца два. Дело в том. что в нём, в тайнике, лежали патроны, оружие, которые мы натаскали ещё летом. Нам настрого приказали не ходить туда, чтобы чего не вышло, если бы оккупанты узнали об оружии.

Снегопады прикрыли и блиндаж, и подход к нему толстым слоем, так что всё сравнялось, как-будто здесь ничего и нет. Что ж, пошли. Проваливаясь в снегу, нашли вход. Выкинули снег и еле открыли набухшие двери. Всё было в целости и сохранности, лишь телефон не работал, видно, сели батареи, да в свечном ящике похозяйничали мыши. Расчистили амбразуру, натаскали досок и разожгли «буржуйку».

И сидели мы вокруг неё, шестеро пацанов, согнанных сюда военным лихолетьем, ранее незнакомые, но породнённые одной судьбой. Ушла прочь былая мальчишеская вражда с братьями Иголкиными и мы только смеялись, вспоминая прошлые обиды и проделки по отношению друг к другу. Месяцы холода и голода, общая беда, свалившаяся на нас, объединила, заставила держаться вместе.

Блиндаж постепенно наполнялся теплом. Было тихо-тихо, и лишь потрескивали в печурке сухие доски. Одетые и обутые кто во что горазд, в отблесках пламени представляли мы, наверное, страшную картину заброшенности в этой земляной яме. Словно первобытное племя собралось у костра, одинокое и слабое в этом огромном мире всеобщего горя и страдания.

- Ох и шамать хочется, - вздыхая, произнёс Петька Иголкин.

- Айда домой, - поддержал его старший брат.

Заложив амбразуру и закрыв дверь, потопали к дому. Опять же всей ватагой зашли к Рыжему. В большой комнате, слабо освещённой коптилкой, сделанной из снарядной гильзы, за этим изобретением военных лет, собралось всё наше население.

На плите булькал огромный чугун с кониной и луком, распространяя обалденно вкусный запах. Через некоторое время мать сказала «Готово!» и мы ринулись к столу. Бабка достала ковригу испечённого пополам с картошкой домашнего хлеба, в мисках подали куски варёнки, и все принялись за поздний завтрак, обед и ужин одновременно. Благо была ещё соль и конина не казалась такой сладковатой. С ней расправились быстро. Затем попили чайку с поджаренными в духовке кусочками сахарной свеклы, добытой ещё с осени, когда лазили по полям.

Уже хотели расходиться спать, как вдруг прибежала взволнованная мать Иголкиных тётя Клава:

- Что вы сидите, на Горке склады растаскивают! И никого из охраны.

Моментально все забегали, кто-то крикнул «мешки!»,‚ а мы, ребята, уже были за дверью и мчались к Горке.

У складов в темноте туда сюда сновали люди, таща, кто что взял. В двери было не пробиться и мы, недолго думая, решили залезать в окна. Первым подсадили к окну Рыжего. Он раскрыл его, подал сверху руку Юрке, втащил на подоконник, а сам спрыгнул вовнутрь. Юрка, в свою очередь, втащил Вовку. Снизу мы подсаживали других, и те исчезали в окне.

Наши взрослые не пробились в дверь и подбежали к нам. «Молодцы» ‚- похвалил дед и принялся командовать.

- Вы там не всё подряд берите, ‚- кричал он в окно, - а мешки, и коробки.

Наши же в окно выкидывали всё, что нашли в темноте.

Два рейса успели сделать к дому родители, а я и младший Иголкин оставались у окна, оттаскивая летевшее через него.

Но вот у дверей раздался чей-то крик: «Прекратить! Стрелять буду!»‚, а внутри замелькали огни фонарей. В окно вылетел какой-то тюк, а следом спрыгнул брат. Затем протолкнулся ящик и, разбившись о землю, рассыпал консервные банки. Второй картонный ящик — короб упал удачно и остался бы цел, если б на него из окна не прыгнул Юрка. Он приземлился прямо на короб и тот сплющился. Юрка, ёрзая, пытался встать. А тут сверху прямо на него упал Колька с бумажным мешком. Пока разбирались, подбежали два красноармейца.

- Марш отсюда! - закричал один, а другой схватил Юрку и приподнял. В свете фонаря Юрка предстал перед нами весь в масле, которое было в раздавленном коробе — и смех, и грех. Рыжий же успел со своим мешком нырнуть в темноту.

То, что не успели мы забрать, бойцы покидали в окно, а нам приказали немедленно уходить. Расплющенный короб остался на снегу. Мы с Юркой сделали вид, что уходим, а когда бойцы направились к дверям, схватили его и потащили домой.

Вся наша команда — четыре семьи — опять собрались в знаменитом подвале, рассматривая, чего натащили. А четырнадцать пар рук принесли много. Разобрались, а потом дед вспорол несколько банок консервов и с сухарями все принялись есть. Быстренько вскипятили чай. В том последнем мешке, что унёс Колька, оказался изюм, с которым мы и пили кипяток.

Второй раз я рассказываю о грабеже складов. Чего греха таить — что было то было, ведь жили мы в другом измерении, когда главным оставалась еда и приходилось каждый день думать о прокорме. Так что с этой точки зрения грабеж, вроде, был морально оправдан: коль государство не могло защитить, то при случае его граждане брали всё, чтобы выжить.

Наевшись-напившись, мы не пошли в комнаты, а завалились на нары. Вот так закончилась эта бурная ночь.

Наутро, проснувшись, поднялись наверх, где взрослые советовались, что делать дальше. Ведь надо было куда-то устраиваться на работу, решать и другие вопросы существования. Отрядили мою мать и мать Иголкиных идти искать власти.

Оставшихся деды повели к разбомблённым домам за топливом. Взяли салазки и пошли к станции. Здесь было много разрушенных домов и, загрузив наш транспорт, привезли почти на неделю запас брёвен и досок: топили-то одну печку да подвальную буржуйку.

В городе стало людно, большинство, правда, было военных. Уже работал госпиталь. Во многих домах расквартировывались различные тыловые части. У нас, в доме Семыкиных, поселилась команда женщин из банно-прачечного подразделения, обслуживающая госпиталь. Командовал этим шумным отрядом усатый старшина. Поздним вечером женщины приходили строем домой. Старшина заходил к нам и долго сидел с дедами. Все трое нещадно дымили цигарками и беседовали. Он рассказывал о боях, а они о жизни в оккупации. Старшина был ранен в ногу и прихрамывал.

- Вот назначили до выздоровления командовать прачками, а подживёт нога — уйду к своим миномётчикам, - говорил он. - Моё место там, а с этими просто беда. Да и домой приду, если жив останусь, спросят, как воевал — засмеют.

Деды дымили и поддакивали.

К сожалению. старшина до дома не дошёл...

Виктор Иванов

 (Очерк "Дети войны" был опубликован в №№ 3,4,5,6-7,8,9,10,11,12 газеты "Время и мы")