Картошка в «мундире»
Как всё-таки верна народная мудрость, которая гласит «Что написано пером, того не вырубишь топором». Журналисты-газетчики об этом знают очень хорошо — если уж напечатали в газете, так и останется. Перебирая подшивки «районки», мы нашли очень интересный рассказ тридцатилетней давности. Это не выдуманная история времен Великой Отечественной войны, которую автору Н.Фатьяновой рассказала её бабушка, и произошла она в одном из сел бывшего Ястребовского района Курской области.
…Шли относительно не холодные дни февраля 1943 года. Измотанные в боях с нашими войсками, прижатые русскими морозами, голодные, обессиленные и озлобленные, раздробленные на небольшие группировки, похожие на затравленных волков, немцы бродили по еще не освобожденной курской земле. Верные приказу Гитлера не сдавались, сражались из последних сил. Они еще надеялись на победу, цепляясь за каждый хутор, каждое село.
В этом селе, в период оккупации немцев не было. Всем порядком правили назначенные из местных староста и старшина.
Немцы — «мадьяры»» и полицейские выезжали сюда из соседних сел, чтобы забрать последнюю спрятанную животину, куренка, подушку. Село было небольшое, стояло на двух холмах, между которыми протекала небольшая речушка.
Шел восьмой месяц оккупации, и последний. Началось наступление наших войск. За село шли бои, не прекращаясь ни днем, ни ночью: свистели пули, рикошетили автоматы, тарахтели пулеметы.
К концу третьих суток боев часть села, расположенная на северо-восточном холме, была занята нашими. На другом, более крутом холме, немцы, запалив две хаты, чтобы уйти менее заметными, отступали от своих позиций.
Впервые за трое суток прекратилась оглушительная стрельба. Наступила тревожная ночь.
Покосившаяся хата в одиночестве и как-то на отшибе села стояла уже на освобожденном холме. Матрена Ивановна вылезла из погреба, в котором почти безвылазно просидела трое суток, зашла в хату, зажгла гильзу-коптилку, затопила печь. Присев на лавку, в очередной раз стала разглядывать фотографию сына. С фотографии Петя смотрел на нее серьезными и задумчивыми глазами. «Весь в отца», — подумала она. Ни от сына, ни от мужа Дмитрия вестей никаких не было.
Вдруг раздался настойчивый стук в дверь. От неожиданности она вздрогнула и прижалась спиной к холодной стене.
«Господи, кто бы это мог быть? — пронеслось в голове. — Может, показалось». Но стук повторился. Накинула шаль, вышла в сени, осторожно спросила: «Кто там?».
«Свои, открой, мать», — прозвучало за дверью. Другой голос поддержал первого: «Открой, открой, мать, не бойся, свои мы».
Что-то родное и близкое прозвучало в слове «мать». Дрожащими руками Матрена Ивановна открыла засов, распахнула дверь. Тусклый свет коптилки осветил несколько солдат, наших солдат. Один из них, видимо старший, обратился к хозяйке: «Мать, немцев нет здесь?».
«Здесь нет, за речкой сидят изверги, — полушепотом выдохнула Матрена Ивановна. «Да вы заходите, — не растерялась она, — погрейтесь, ведь замерзли небось». Она приоткрыла дверь в избу, приглашая гостей за собой.
«Нас много», — произнес кто-то из солдат.
«Не беда, всем места найдется», — успокоила Матрена Ивановна. Только в полутемной избе разглядела солдат. Все молодые, как на подбор. Только с виду очень усталые, измученные. По всему было видно, что они еле держатся на ногах. Ребята стояли у порога, не решаясь пройти вглубь хаты. В каждом из них ей хотелось увидеть своего единственного на белом свете Петю. Её взгляд метнулся с одного солдата на другого, с черного на светлого, с русского на узбека, но напрасно.
«Как зовут-то вас?», — вывел её из оцепенения голос старшего.
«Матрена Ивановна», — представилась хозяйка.
«А меня Федор, — протянул ей руку солдат. — Старший сержант Богатырев».
Солдаты стучали валенками, потирали замерзшие уши.
«Матрена Ивановна, нам бы отдохнуть немного, с ног падаем», — обратился сержант к хозяйке и добавил: «Хоть нас много, двенадцать, но нам нужно быть вместе, понимаете?».
«Понимаю, понимаю, как же не понимать», — всплеснула руками Матрена Ивановна. «Ну, проходите, садитесь», — показала она на лавки и спросила: «Есть хотите?»
«Не суетитесь, мать, ничего не надо, вот только кипяточку бы», — попросил ее сержант.
«Есть-есть», — метнулась она к печи.
«Попейте, попейте, сразу согреетесь», — приговаривала она, наливая из чугунка кипяток, в дружно подставленные ей солдатские котелки.
«Ваш сын?» — спросил чернявый и кучерявый солдат, кивнув на фотографию на столе.
«Мой. Не встречали такого? Петей зовут».
«Нет, мать, такого не знаем», — ответил за всех сержант и поднялся из-за стола. Где-то на той стороне реки прострочил немецкий автомат, но быстро затих.
«А теперь всем отдыхать», — приказал солдатам сержант и, обратившись к тому самому кучерявому солдату, добавил: «В караул пойдет сегодня Золенко».
Матрена Ивановна побросала на пол, что могла. И рада бы положить солдат в кровати, да где их возьмешь. Одна всего стояла в углу, да и ту кроватью не назовешь.
Укрывшись шинелями, солдаты заснули мгновенно. Кто-то из них посапывал, кто-то посвистывал, кто-то подхрапывал.
«Спят мертвым сном», — подумала Матрена Ивановна.
Сержант пошел отдыхать последним. У печки остановился и по-сыновьи попросил: «Если можно, мамаша, сварите картошек». И добавил: «В мундире».
Матрена Ивановна кивнула головой. Расставив на печке солдатские валенки, быстро намыла чугунок подмерзшей картошки, прикинула хватит ли всем.
«Хватит», — успокоилась она. На минуту присела на лавку и задумалась: «Когда же будет этому конец? Неужели никогда? Могла бы стрелять, сама пошла воевать с этими проклятыми немцами. Вот только Петю да Дмитрия повидать бы».
Отогнав все мысли в сторону, поставила варить картошку. «Не опоздать бы», — забеспокоилась она. За окном как будто засерело. «Вот и сварилась», — обрадовалась она и поставила чугунок с картошкой на стол.
В это мгновение заскочил, скорее влетел, караульный.
«Товарищ сержант! Ребята! Немцы!» — закричал он. В мгновение ока взлетели все солдаты. Как будто не спали, а только и ждали этого крика.
«Товарищ сержант, — докладывал быстро, солдат, — по большаку идут, километра два отсюда, есть верхом, есть на повозках».
Выслушав солдата, сержант рванулся к выходу, затем на секунду остановился, бросил взгляд на чугунок с картошкой: «Спасибо, мать, после боя съедим».
Все выскочили.
«Сохрани вас Господи», — бросила им вслед Матрена Ивановна и перекрестила захлопнувшуюся за солдатами дверь.
«Хоть бы по картошке съели, бедные. Как воевать-то голодные будут?» — запричитала она.
Сердце ее вдруг сжалось, защемило, задавило. Она заметалась по хате, бросилась к образам, прося всем своим материнским существом спасти солдат, не дать им умереть. Она даже забыла, что надо самой бежать прятаться в погреб.
Ее молитвы внезапно прервались свистом пуль, треском пулеметных очередей, взрывами гранат. Стрельба то затихала, то яростно нарастала. Она понимала, что бой идет совсем рядом с ее хатой. Наконец, все затихло. Ей хотелось выскочить из погреба, глянуть хоть глазом на «своих» солдат, живы ли?
Ее радости не было конца, когда через щели в крыше погреба она услышала: «Матрена Ивановна, вы где?».
Пулей она выскочила из погреба, обняла первого попавшегося из солдат. А когда от него отпрянула, оторопела: «Где остальные, остальные где?».
Перед ней стояли уже не двенадцать, а только семеро солдат. Пятеро, своими бесценными жизнями, преградили путь врагу. Горячие слезы потекли по ее щекам.
Сержант обнял ее и хриплым голосом произнес: «Успокойся, мать, это война… А на войне убивают. Дай-ка нам лучше по картошке съесть, а то немца не одолеем».
Вытирая передником слезы, она повела солдат в хату. Они бросились к чугунку и, ухватив по картошке, с жадностью стали есть ее, почти не очищая от кожуры.
«Нечем мне больше вас угостить», — виновато извинялась хозяйка.
Но доесть картошку солдатам не пришлось. Отдаленный взрыв гранаты прервал тишину. Выскакивая в сенцы первым, сержант крикнул ей на ходу: «Мы вернемся, мать».
«Нет, не будет этому конца», — думалось Матрене Ивановне, сидящей в затхлом погребе.
Но вопреки её мыслям постепенно все утихомирилось, улеглось, как будто и не было никакой войны.
Она вылезла из погреба. На улице было еще светло, но чувствовалось наступление вечера.
В хате она опустилась на лавку перед чугунком картошки и стала ждать: «Ведь обещали вернуться».
И они вернулись… Но уже только трое. Вернулись ненадолго, совсем на несколько минут, чтобы сообщить Матрене Ивановне долгожданную и радостную весть, что в селе немцы выбиты начисто, что они могут жить теперь спокойно, и что это навсегда. Но она как будто ничего не слышала. Она с ужасом смотрела на трех оставшихся солдат. «Не может быть!» — едва не закричала она.
Видимо, услышав этот материнский крик ее души, солдаты опустили головы, как-будто о чем-то глубоко задумались, затем дрожащим голосом сержант произнес: «Да, нас осталось трое, мать, остальные легли на вашей земле… Помни об этом.. И спасибо тебе за все, а особенно за картошку».
«Поели бы еще», — опомнилась слегка Матрена Ивановна.
«Нет, нам нужно спешить, а картошек мы возьмем с собой», — с этими словами сержант из-под шапки которого виднелась красно-белая повязка, обнял по-сыновьи хозяйку.
Положив по нескольку картошек в карманы, солдаты повернулись к выходу.
Матрена Ивановна вышла их проводить. На улице она каждого из них перекрестила. А когда солдаты немного отдалились от неё, шагнув в сумерки, она как бы рванулась с места и закричала им вслед: «Ребята, родные, прошу вас, останьтесь живыми хоть вы!»
